У Ивана Шмелева есть рассказ, который называется «Рождество в Москве. Рассказ делового человека». Кстати, этот рассказ посвящен любителю лизать нацистский сапог – Ивану Александровичу Ильину. Однако моя статья не имеет отношения к Ильину.
Начинается рассказ с того, что некий деловой человек без стеснения восхваляет себя: «Я человек деловой, торговый, в политике плохо разбираюсь, больше прикидываю совестью. К тому говорю, чтобы не подумалось кому, будто я по пристрастию так расписываю, как мы в прежней нашей России жили, а именно в теплой, укладливой Москве». «Эх, как разворошишь все… – и самому не верится, что так вот было и было все. А совести-то не обойдешь: так вот оно и было». Коль человек ведет свой рассказ, «прикидывая совестью», которую не обойдешь, не объедешь, то мы (читатели) просто обязаны поверить ему на слово.
Далее рассказ начинается собственно о Рождестве в Москве.
«Рождество в Москве чувствовалось задолго, – веселой, деловой сутолокой. Только заговелись в Филипповки, 14 ноября, к рождественскому посту, а уж по товарным станциям, особенно в Рогожской, гуси и день и ночь гогочут, – «гусиные поезда», в Германию: раньше было, до ледников-вагонов, живым грузом. Не поверите, – сотни поездов! Шел гусь через Москву, – с Козлова, Тамбова, Курска, Саратова, Самары… (А сколько детей того гуся ели в самарских деревнях? Молочко!) … И утка, и кура, и индюшка, и тетерка… глухарь и рябчик, бекон-грудинка, и… – чего только требует к Рождеству душа. Горами от нас валило отборное сливочное масло, «царское», с привкусом на-чуть-чуть грецкого ореха, – знатоки это о-чень понимают… Катил жерновами мягкий и сладковатый, жирный, остро-душистый «русско-швейцарский» сыр, верещагинских знаменитых сыроварен, «одна ноздря». Чуть не в пятак ноздря. Никак не хуже швейцарского… и дешевле». Автор с упоением еще несколько предложений посвящает сырам и переходит к пивным закускам: «Крепкие пивопивы раскусили-таки тараньку нашу: входила в славу, просилась за границу, – белорыбьего балычка не хуже, и – дешевка».
Тут же автор вкрапляет рассказ о дешевых тканях, которые везли в Германию и там уже продавали в розницу в тридорога. Попутно проливает крокодильи слезы: «Мало мы свое знали, мало себя ценили». Однако продолжает: «Гуси, сыры, дичина… – еще задолго до Рождества начинало свое движение. Свинина, поросята, яйца… – сотнями поездов. Волга и Дон, Гирла днепровские, Урал, Азовские отмели, далекий Каспий… гнали рыбу ценнейшую, красную, в европах такой не водится. Бочками, буковыми ларцами, туесами, в полотняной рубашечке-укутке… икра катилась: «салфеточно-оберточная», «троечная», кто понимает, «мешочная», «первого отгреба», пролитая тузлуком, «чуть-малосоль», и паюсная, – десятки ее сортов. По всему свету гремел русский «кавьяр». У нас из нее чудеснейший суп варили…».
Итак. Шмелев подробно описывает рыбное изобилие. Мне пришлось сократить его рассказ. Кто желает, тот может сам прочитать полную версию. Почему-то он пишет только о двух стадиях: как везут рыбу в обозах и как ее продают-покупают. Не забывает автор описать и вкусовые качества рыбьего разнообразия.
Вместо него тяжелую рыбацкую долю в рассказе «Месть» описал А.С. Серафимович. Читаем о рыбках из Азовских отмелей: «Вырубили по прямой линии на расстоянии двух саженей одна от другой еще десяток лунок. Оставалось «засыпать» сети — самое тяжелое и неприятное дело.
Никита привязал к концу длинного шеста веревку, которая шла от сложенной на льду сети, погрузил шест в лунку и стал в воде голыми руками направлять его так, чтобы он подо льдом прошел … ко второй лунке».
В холодной ледяной воде руки разом закоченели — ветер нестерпимо жег их морозом. Было так холодно, что Никита делал над собой страшные усилия, чтобы выдержать и не бросить все. Старик крючком ловил во второй лунке просовываемый подо льдом шест, и когда он, …, зацепил его …, Никита мог немного отогреть руки. Он вскочил, торопливо вытер их о кожух и яростно, что было силы, стал махать ими накрест, хлопая себя в бока и плечи.
… Никита не согрел рук, но они хоть немного отошли; невыносимо кололо в пальцы. Опять надо было снимать рукавицы и лезть голыми руками в ледяную воду. И Никита, усиливаясь удержать дрожь и не попадая зуб на зуб, снова стал возиться с шестом в воде, прогоняя его подо льдом через все лунки, в которых ловил его крючком старик. … Вода бежала с бечевы, затекала Никите за рукава и намерзала там на рубахе и на овчине тулупа. …
Потом они со стариком снова схватили топоры и на другом месте стали отчаянно, чтобы согреться, рубить новые лунки. После этого Никита снова принялся болтаться в воде голыми руками, пропихивал шест и с отчаянием смотрел, как старик, срываясь и не попадая, вылавливал его из другой лунки. Он уже не чувствовал кистей рук, а сведенные судорогой пальцы не разгибались. Он все чаще и чаще принимался отогревать руки, махать и хлопать ими о полы тулупа, но как только принимался за работу, мороз, становившийся к ночи злее, беспощадно леденил его до костей; мучения холода становились невыносимы. Так они проработали несколько часов.
Покончив работу и поставив шесть новых сетей, рыбаки убрали топоры и бечевы в сани и тронулись. Прозябшие лошади пошли во всю рысь. На этот раз старик стал править ими, а Никита залез под полсть, но он и там не мог согреться. Его трясло, зубы неудержимо стучали, — казалось, холод проник внутрь его, в нем дрожал каждый мускул, и, тщетно напрягаясь, он старался подавить эту дрожь».
После описаний Серафимовичем труда рыбаков дадим слово Шмелеву. Пусть он продолжит описание рыбных деликатесов, а вы, дорогой читатель, не забывайте при этом вспоминать рыбака Никиту и его старенького отца: «О нашей рыбе можно великие книги исписать… – сиги там розовые, маслистые, шемая, стерлядка, севрюжка, осетрина, белорыбица, нельма – недотрога-шельма, не дается перевозить, лососина семи сортов. А вязигу едали, нет? рыбья «струна» такая. В трактире Тестова, а еще лучше – у Судакова, на Варварке, – пирожки растегаи с вязигой-осетринкой, к ухе ершовой из живорыбных садков на Балчуге!… подобного кулинария не найдете нигде по свету». Тут он и про нищих не забыл: «А главная-то основа, самая всенародная, – сельдь-астраханка, «бешенка». Миллионы бочек катились с Астрахани – во всю Россию. Каждый мастеровой, каждый мужик, до последнего нищего, ел ее в посту». … Доверенные крупнейших фабрик, «морозовских», ездили специально в Астрахань, сотнями бочек на месте закупали для рабочих, на сотни тыщ, это вот кровь-то с народа-то сосали! – по себе-стоимости отпускали фабричные харчевые лавки, по оптовой! Вот и прикиньте задачку Евтушевского: ткач в месяц рублей 35-40 выгонял, а хлеб-то был копеечка с четвертью фунт, а зверь-селедка – пятак, а ее за день и не съесть в закусочку».
Потом автор опять все про рыбу, рыбу и рыбу. Устал. Перешел к кафешкам. Они тогда иначе назывались: «В рождественском посту любил я зайти в харчевню». На харчевнях останавливаться не будем.
Уделяет автор абзац и рождественским товарам: игрушкам, сувенирам.
И вот писатель переходит к хлебопекам: «Булочные завалены. И где они столько выпекают?!.. Пышет теплом, печеным, сдобой от куличей, от слоек, от пирожков, – в праздничной суете булочным пробавляются товаром, некогда дома стряпать. Каждые полчаса ошалелые от народа сдобные молодцы мучнистые вносят и вносят скрипучие корзины и гремучие противни жареных пирожков, дымящиеся, – жжет через тонкую бумажку: с солеными груздями, с рисом, с рыбой, с грибами, с кашей, с яблочной кашицей, с черносмородинной остротцой… Подрумяненным сыплются потоком, в теплом и сытном шорохе, сайки и калачи, подковки и всякие баранки, и так, и с маком, с сольцой, с анисом… валятся сухари и кренделёчки, булочки, подковки, завитушки…»
Далее подробно описываются разные сладости и сами кондитерские, конкуренция между фабриками: «Эйнем побивает Абрикосова. Нет, постойте… вдвинулся Иванов, не стыдится своей фамилии: празднует Рождество победно, редко-чудесным шоколадом. Движется-богатеет жизнь…». Не забывает автор восхищаться и тем, что «русское шампанское Абрау-Дюрсо… начинает валить французское».
Внешне все очень красиво, благообразно. Читаешь, например, про куличи и пышки, а у тебя слюна, как у собаки Павлова, начинает обильно выделяться. Но все-таки возникает ощущение пробела, ощущенное того, что Шмелев чего-то не дописал, не договорил про сдобных молодцев. Не может быть, чтобы автор не знал и не понимал какой же труд приходится вкладывать хлебопашцам, чтобы на столах появлялось кондитерско-мучное изобилие.
Чтобы вырастить рожь и пшеницу, кукурузу и ячмень, из которых потом получаются вкусные, хрустящие булочки, пышки, прянички печатные, нужно посеять зерно в землю, дождаться созревания колосков, собрать все, смолотить, зерно переработать в муку. Я допускаю, что Шмелев непосредственно не был знаком с крестьянским трудом, но ведь читал же он рассказ Чехова «Мужики» или Потехина «Крестьянские дети», читал же он газеты, журналы, в которых писали про голод, про детскую смертность в деревне. Или его совсем ничего не интересовало кроме личного благополучия, благополучия его семьи?
Вот примеры того, что происходило во второй половине 19 века в Российской империи.
В повести А.С. Серафимовича (Попова) «Бунт» содержатся описания голода крестьян, его причины и внешний вид голодающих взрослых и детей:
«Бедность непокрытая, бедность вековечная. Своей землицы — курицы выпустить некуда, с сохой не повернешься. А всю землю арендуют у барина.»
«— Куды жа нам? — Ни зерна! — С десятины и по два пуда не собрали.»
«— Ложись ды помирай… — Избы заколотим, уйдем куды глаза глядят, и с ребятами…»
«— По два, по три снопика свезли с поля… — В амбарах мыши все с голоду передохли, зернышка не найдут…»
2. Внешний вид голодных взрослых:
«Бабы замученные; крестьяне рваные, волками глядят.»
«Крестьяне с тупо-покорными лицами стояли, глядя в землю…»
«…замученные, осунувшиеся, с провалившимися в ямы глазами, исхудалые, как скелеты…»
3. Внешний вид голодных детей:
«Ребятишки ковыляют, желтые, кривоногие, и животы обвисли, по коленкам болтаются.»
«И пожелтелые опухлые головенки детей сваливаются то на ту, то на другую сторону — шейки не держат.»
«…перестанут умирать от голоду ребятишки, перестанут их бесперечь таскать на погост…»
4. Последствия голода и отчаяние.
«— Ослобони, отец, хоша скости половину денег, мочи нету… все одно перемрем…»
«— Погибаем, спаси нас… в твоих руках… Несмысленыши… головы от голоду не держут…».
Это описание голода. А почему люди голодали? У Серафимовича и причины описаны. Богатеи у деревенской общины отбирали почти все. Почитайте.
Второй этап – переработка зерна в муку. Про этот этап Шмелев видимо тоже ничего не знает.
В главе 11 повести «Мятежная юность» Ф. Гладков подробно описывает тяжёлые и вредные условия труда на мельнице:
1. Шум, пыль и вред для здоровья в обойном отделении (где работает отец главного героя).
«Всюду высоко трепетали широкие и тугие ремни, натянутые на шкивах, дрожала железная обшивка самотасок и слепила глаза душная пыль.
— Да ведь тебя, Вася, приставили к самой скверной работе: ни у кого нет охоты становиться на обойку. И грязно, и силы выматываются, и пыль в груди, и слух портится, и глаза болеют».
2. Опасность и вредность работы в обойке:
Больше года там человек не дожиг: или запивает, или сердцем расстраивается. Я тут уж пятый год, и при мне из обойки три человека съехали. А один из них на крупчатника бросился, как зверь. «Кровопивцы, кричит, душишь! Жизнь мою загубили!».
3. Опасность в машинном отделении.
«В прошлом году в ночной смене задремал такой же вот масленщик, его подхватило нижними канатами и мгновенно разорвало в кровавые клочья».
«Работать — работай до упаду, а оградить машины — для капиталиста лишний расход. Дешево стоит жизнь рабочего».
4. Общее ощущение от работы как от каторги:
«В тюрьме живем, в кандалы закованы, как же тут башкой о стены не биться? Как тут не убийствовать?»
5. Пыль и грязь в других отделениях:
«Но было странно видеть фигуры рабочих, серых от мучной пыли».
И третья стадия, когда уже непосредственно пекут булочки румяные молодцы, описана Серафимовичем в рассказе «История одной забастовки» (глава «Суд»): «Вызвали второго свидетеля, рабочего-пекаря. — Оно верно,- сказал тот, показывая черно-гнилые зубы, съеденные мукой, которой он постоянно дышал, — взял он, только это — лом у нас, сушь, ссыпаем почем зря в короб, ее вон нищим раздают, она и копейки не стоит… — Садитесь, свидетель».
Для каждого честного, порядочного человека (уже пишу мещанским языком, чтоб было понятно) очевидно, что все гастрономическое разнообразие в старорежимной России начала 20-го века, описываемое Шмелевым, достигалось путем жесточайшей эксплуатации собственного народа, в то числе великороссов. Здесь стоит напомнить значение термина «эксплуатация». Эксплуатация – это присвоение чужого труда. Например, сегодня рабочий отрабатывает свою зарплату за первые 40 минут – 1,5 часа. Остальное время он создает прибавочную стоимость тому, кто его нанимает. В Российской империи рабочий день с 1897 года составлял 11,5 часов. А в ночное время 10 часов. При этом в царском законодательстве не было понятия сверхурочных и 11,5 часов были только на бумаге. В действительности люди работали гораздо больше. На зарплату хозяин, например, механической мельницы затраты нес минимальные, о безопасности рабочих совсем не заботился. Если рабочий станет инвалидом или погибнет, то поп расскажет о том, что на все воля божья с добавлением притчи по бедного Лазаре или великомученике Иове.
Но настал момент, когда фабричным, о которых в свое рассказе вскользь, с высокомерием, с пренебрежением пишет автор, надоели притеснения со стороны деловых, торговых, «прикидывающих совестью» людей. И тогда фабричные восстали: сначала в 1905 года, а потом в 1917 году. В итоге фабричные (третий раз пишу это слово. Уж очень оно понравилось писателю Шмелеву) создали первое в мире государство рабочих – Советскую республику. Народ молодой Советской республики в 20-е годы прогнал войска 14 стран-интервентов. Советский народ под руководством ВКП(б) за 15 лет провел индустриализацию, победил в грозовые 40-е объединённую фашистскую Европу, движимую мировым финансовым капиталом, быстро восстановил страну и в 1957 году вывел первый искусственный спутник Земли в космос. Сегодня буржуазная Россия способна сопротивляться американскому фашизму во внешней политике исключительно благодаря заводам ВПК построенным советским народом.
Победа городских фабрично-заводских рабочих в 1917 году стала возможна, в том числе благодаря организации рабочего класса. Сами рабочие, которых такие, как Шмелев (друг Ильина) или писатель-предатель Борис Ширяев, изображают недалекими людьми, нашли форму рабочей демократии – Советы. Это были формы координации деятельности трудовых коллективов города, уезда, волости. Советская власть была подлинно демократической властью, то есть действительно властью большинства над меньшинством. Когда в 1905 году устанавливали власть Советов, например, в Иваново-Вознесенске или других городах, то на территории контролируемой рабочими полностью прекращалась уличная преступность, пьяные дебоши, всем по справедливости раздавались продуктовые пайки. Мало кто знает, но первое, что делали рабочие во время революции – это уничтожали публичные дома (сведения можно найти в статьях Н.К. Крупской), которые процветали при православном царе и даже освящались попами (повесть «История одной забастовки» А.С. Серафимович).
Ныне, когда капиталистическая Россия, государство возникшее в результате контрреволюции, ведет борьбу с американским фашизмом во внешней политике, наше будущее туманно и неопределенно, потому что только коммунистические страны могут вести последовательную борьбу с фашизмом. Это подтверждается историей 20-го века. У российских капиталистов слишком много экономических, хозяйственных интересов с западными империалистическими странами. Например, «русские» капиталисты продают в США уран, европейцам – другие металлы, которые нужны для оборонной промышленности Европы (равно НАТО). Если российским капиталистам будет выгодно, если они получат гарантии безопасности, то они с легкостью вернутся под внешнее управление, которое было в «святые» (по мнению Наины Ельциной) 90-е. А буржуазные пропагандисты дальше с экранов телевизоров будут рассказывать про «великую» Россию, про патриотизм, про титульную нацию и т.д.
И вот, чтобы наше будущее, будущее наших детей, внуков стало определённее, чтобы наши дети жили в мирном и процветающем государстве, рабочему классу России снова настало время, как написано в Библии, «собирать камни», то есть создавать органы рабочей демократии – Советы. Настало время воспользоваться опытом наших предков – русских рабочих.
